Случайная встреча в вагоне метро
Я задремал под монотонный гул поезда и очнулся лишь от резкого голоса автоматического оповещения. Проморгавшись, я машинально скользнул взглядом по схеме движения, когда кто-то неловко наступил мне на ногу. Мимолётные извинения, шаг в сторону — и мой сон окончательно развеялся. Я оглядел вагон, пытаясь сфокусироваться на окружающих.
Напротив меня, через проход, сидела женщина. Первое, что бросилось в глаза — её брюки с огромными накладными карманами, из которых тянулся розовый провод наушников. Я невольно хмыкнул про себя: кто сейчас пользуется проводными наушниками? Но почти сразу моё внимание переключилось на другое. Чёрная майка обтягивала ладную фигуру, а вот лица было не разглядеть — его почти полностью скрывали тёмные солнцезащитные очки, а подбородок утопал в воротнике распахнутой чёрной рубашки.
Мой взгляд задержался на кистях её рук, сцепленных на рюкзаке, который она странно прижимала к животу. Этот жест кольцом из большого и среднего пальцев я видел лишь однажды — тридцать лет назад. Так делала Настя. Настёна. Она называла это своим "эзотерическим бзиком". Но этого просто не могло быть. Я резко поднял глаза и встретился с чёрными стёклами очков. Женщина медленно, фалангой указательного пальца, потянула очки вниз, открывая лицо.
– Привет, Михайлов. Надеялась, что ты меня проспишь.
Она поднялась, легко закинула рюкзак на плечо и вдруг наклонилась ко мне. Её ногти легонько скользнули по моей щеке, губы тронула улыбка.
– Прощай, Михайлов.
– До встречи.
– Как судьба распорядится. Прощаться лучше навсегда. А если вдруг судьбе неймётся, то просто радоваться встрече, если рад, конечно.
Мгновение, которое нельзя удержать
Моя рука метнулась вперёд, пытаясь остановить её, но пальцы поймали лишь розовый шнурок наушников. Я машинально поднёс один к уху и услышал строки о счастье и терпении, о просьбе ловить. Всё это показалось мне горькой иронией момента.
– Прощай, Михайлов, — протяжно повторила постаревшая на тридцать лет Настя, выдернула шнурок из моих пальцев и влилась в поток выходящих пассажиров. Она не оглянулась, быстро исчезая за пределами вагона. Я вскочил, чтобы последовать за ней, но путь преградила детская коляска. Двери сомкнулись, и я лишь прижимался к стеклу, тщетно выискивая её среди идущих по перрону. Я снова упустил шанс, подброшенный судьбой. Отошёл к противоположной двери, прислонился к поручню, а память уже срывала одну за другой обёртки с воспоминаний, сортируя их на "лишнее", "не стоит помнить" и "вот же дурак".
Тот самый сентябрьский вечер
Я напряг память, пытаясь восстановить в деталях нашу последнюю встречу. Это действительно было тридцать лет назад, в сентябре. Настя пришла в небесно-голубом джемпере с круглым вырезом и вышитой на груди розой в рамке. Она выглядела потрясающе, но заметно похудела, и в вырезе стали видны ключицы. Светку это бесило невероятно. И Францевну тоже. Настёну никто не видел почти год, и её удалось выманить на женские посиделки обещанием пирога и коньяка из чайника.
Францевна горела желанием собрать "весь женсовет до последней шпильки". Светка ежедневно названивала Насте на работу, потому что та всегда находила повод не встречаться, не видеться, не созваниваться. Дети, работа — аргументы менялись, но суть оставалась неизменной. А тут вдруг сдалась. Светка ликовала: "Если она сказала «да», то уже обратно не отыграет. Приедет как миленькая".
Зачем им это было нужно? Францевне хотелось посмотреть на павшую с пьедестала Настёну — поверженную, раздавленную, беспомощную. Она и от мужа ушла, и от любовника, и из дома. Как Колобок, который катится по дорожке. Женсовету хотелось увидеть, как этот Колобок покатится под откос. И Светке хотелось. И мне, чего уж скрывать. Я тогда готов был и соломки подстелить, и к груди прижать, и посочувствовать. А потом планировал заменить собой всех — и мужа, и любовника, и дом для неё построить. Я с ума сходил от желания обладать ею. А рядом была Светка, которой перепадало от этого желания. У нас ведь как бывает — хотим одну, а жене достаётся вся "неземная страсть посреди ночи".
Явление Настёны и крах ожиданий
Настёна пришла и одним своим видом размазала по лицу всем этим бланманже-дамочкам. Похудевшая, с немыслимой стрижкой, без начёсов, в рваных джинсах, с тремя детьми — двумя своими и Серегиным Тёмкой. И она хохотала. В том самом небесно-голубом джемпере, который навсегда врезался мне в память из-за её ключиц. Их безумно хотелось коснуться пальцем и скользнуть ниже. И сейчас хочется. Да, она постарела, но эффект всё тот же.
Женсовет сидел в полном отстое. Они напоминали партактив за столом с красной скатертью, а на все их вопросы Настёна отвечала легко: "Да, всё хорошо, девочки. А вы как?". И тут Светуська зашла с козырей. В дверь позвонили, я пошёл открывать. На пороге стояли двое из ларца, не одинаковых в лицах — бывший муж и бывший любовник Насти. Я даже растерялся, хотя за прошлый год привык, что этих двоих в её жизни уже нет. Дамы явно спланировали заговор. Я махнул им, приглашая войти, а сам ушёл на кухню, хлопнул рюмку и стал ждать реакции.
Реакция превзошла все ожидания. Настёна глянула на обоих, повернулась к Тёмке и одними бровями спросила: "Ты в курсе был?", удовлетворённо кивнула и снова оглянулась на парней, расплываясь в улыбке.
– Что ж, теперь полное собрание мудаков. И за это нужно выпить.
И мы выпили. Весело было почему-то только Настёне. Светусик с Францевной из кожи лезли, пытаясь её приземлить, давили на жалость, ждали, когда она сорвётся. И её таки рвануло, только совсем не так, как они ожидали. Она помяла сигаретку в пальцах, прикурила и невзначай произнесла:
– Ну что? На посошок и мы пойдём? У нас ещё домашка не сделана. Девочки, все свои вопросы этим двум клоунам зададите, они вам всё честно и откровенно расскажут. А что не захотят — заврут от чистого сердца, жалея ваше неокрепшее воображение. А нам действительно пора. Было здорово вас всех увидеть, но, кажется, видимся мы с вами в последний раз.
Она широко улыбнулась, встала и одновременно раскрытыми ладонями сделала лёгкое движение вверх. Дети тут же поднялись и шагнули к ней.
– Не могу пообещать, что буду по вам скучать или что буду несчастна в разлуке. Изо всех сил буду стараться не быть. С вами было здорово в своё время, но это время уже миновало.
Она коснулась кончиком пальцев губ, дунула на раскрытую ладонь, отправляя воздушный поцелуй, и развернулась к двери. Тёмка оглянулся на пороге и сказал: "До свидания. Всё было очень вкусно". Хлопнула дверь, и я в полной тишине брякнул: "Пойду провожу. Ночь уже". И рванул догонять.
Ночное путешествие по карте
Во дворе их уже не было. Я побежал к проспекту в сторону метро, но и там пусто. Я уже решил, что они уехали на такси, как заметил их выходящими из круглосуточного комка. Они смеялись, разворачивали мороженое и направлялись вовсе не к метро. Я прибавил шагу и вскоре догнал их.
– Вы куда? Метро с другой стороны.
– А мы решили, что не хотим его. Надоело. Вся жизнь под землёй. Мы ножками, пешечком. У нас сегодня работа с картами и ориентирование на местности. — Настёна лизнула мороженое и махнула рукой. — Ты иди, Михайлов, домой. Дома жена, её старая подруга и два твоих верных друга.
Я помню, как стоял дурак дураком и смотрел им вслед. Они уходили навсегда. Она уходила навсегда, и все мои планы по постепенной осаде, приручению, завоеванию — всё это уходило вместе с ней. И я кинулся следом. Удивительно, что меня не прогнали. Карта города с проложенным маршрутом кочевала из рук в руки, каждый вёл от точки до точки. Я тоже протянул было руку, но младший на полном серьёзе заявил, что я всего лишь независимый наблюдатель. А Настёна пнула меня локтем в бок и сказала: "Лучше придумай, где нам на маршруте сделать остановку и выпить чаю горячего или кофе".
Я был счастлив. Этот пинок локтем стал для меня невиданной до этого лаской. Я заглянул в карту, побежал вперёд, нашёл работающее кафе, сделал заказ и выбежал на улицу, размахивая руками и вопя: "Пит-стоп! Пит-стоп!" Настёна смеялась, крутила пальцем у виска и тут же объясняла детям: "Так делать нельзя. Так делают только невоспитанные люди. Но мне сейчас можно — я демонстрирую, как это по-дурацки выглядит. Запомнили? Никогда". А я плыл в этом смехе и хотел орать: "Ещё!"
Первый поцелуй и обещание счастья
Мы дошли до Витебского вокзала, купили билеты на электричку и присели в вокзальной кафешке. Дети привалились с обеих сторон к Тёмке и задремали. Я заказал нам по рюмке коньяку. Настя молчала, катая в руках бокал, согревая его и время от времени прикасаясь губами к краю стекла. Когда объявили посадку, она с видимым облегчением встала, с сожалением глядя на детей. Я подхватил на руки её дочь, Тёмка взял младшего, и мы пошли на перрон.
Я довёз их до дома, наблюдая, как из Насти уходит свет, словно кто-то невидимый медленно крутил диммер, затухая яркость до предрассветной усталости. На подъезде к станции она разбудила младших, и мы пошли к их дому. Тёмка кивнул, прощаясь, и увёл детей.
– Спасибо, что проводил. Правда, Михайлов, спасибо. Это было неожиданно хорошо и очень тепло. — Настя протянула мне руку для пожатия.
А я развернул её ладонью вверх и поцеловал тёплый внутренний сгиб локтя, подтянув рукав выше. Отстранился, не выпуская ладонь, и позвал:
– Настя... Давай сходим на свидание? На первое для начала.
– Для начала? Ты шутишь? Мы знаем друг друга лет десять? — Она замахала свободной рукой, останавливая мои слова. — Я понимаю разницу между «мы знакомы много лет» и «свидание», но — нет. И не потому, что с тобой что-то не так. Всё так. Просто я исчерпала кредит доверия. Я больше не верю себе. У меня проблемы с доверием к себе. Я всё время делаю ошибочные выводы, я тоже придумываю себе любовь, как ты. Не живи в нарисованном мире, Михайлов.
Она вдруг рассмеялась весело, мгновенно включая в себе полную иллюминацию:
– У нас уже было первое свидание. Сегодня ночью. А сейчас будет первый поцелуй.
Она шагнула ко мне, закинув руки на мою шею. Я наконец смог отпустить её ладонь и коснуться ключицы. Мой палец скользнул по ней, а потом ниже. Она облизнула губы и приблизила лицо к моему. Уже почти коснувшись носом кончика моего, выдохнула: "Ну же, Михайлов, первый поцелуй". И я отмер.
Исчезновение
Потом я шёл назад, к электричке, к жене, к её старой подруге, к бывшему мужу и бывшему любовнику моей Насти, и смеялся от счастья. Я кружил, раскинув руки, и повторял: "Первый поцелуй". Первый! Значит, будет второй, третий... Будет! Главное — не пороть горячку. Она знает, что я чувствую. Пусть научится доверять и себе, и мне.
Через пару недель я поехал к ним в гости с тортом и цветами. Их не было. Съехали. В той квартире уже жили другие люди, и они ничего не знали. На работе она больше не работала. Дети не учились в этой школе. Тёма сказал, что не знает, а если бы и знал — никому не сказал бы. Я остался в городе, в котором её нет. Ни для кого. И для меня тоже нет. Остался с женой, которая есть.
Финал в электричке
Я вздрогнул от вопля динамиков и вынырнул из воспоминаний. Заспешил к выходу, влился в толпу, но вдруг сделал шаг в сторону, к колонне, и оглянулся на электричку. Это было глупо — прощаться с местом, подарившим мне пару минут наедине с самым ярким временем в моей жизни. Двери закрылись, и окна вагона поплыли мимо, как финальные кадры кино. В одном из них стояла Настёна, упираясь раскрытыми ладонями в стекло, и равнодушно смотрела на меня. Или мимо меня. Или в себя. Я не шагнул следом. Видимо, она всё ещё должна себе.
